evia_kevin (evia_kevin) wrote,
evia_kevin
evia_kevin

Я, мои друзья и наши дети. Дневник для Дениса.

Это еще не рассказ. Рассказ я искала сегодня, а с ним в папке обнаружила вот это. Это -- перепечатанный мною перед отъездом в Америку дневник-блокнот, который я вела в режиме "реального времени" для Дениса, в надежде, что когда-нибудь он прочитает, поймет и простит меня. Сейчас он уже взрослый, сейчас бы я ему и дала прочитать эти записки. Но я не знаю, где он, как он, и что с ним. И мне до сих пор плохо -- не от того, что не я его усыновила. А от того, что пришлось ему пережить, в том числе и из-за меня. От того, что не сдержала обещания, данного ему и Валерке. От того, что потеряла из виду Валерку, Сашку и Олега. От того, что так ни одного ребенка и не спасла из "системы" :(

29.12. 1989г

         Тебе три года. Завтра тебя увезут в Колосовку, и что ждет тебя впереди – неизвестно. Как примут тебя эти новые для тебя люди: как маленького несчастного человечка, или как урода-ублюдка, заведомого дебила?.. Болит сердце у меня за тебя сынок, болит… А ты смотришь на меня с укором: не беру домой на выходные, и не знаешь еще, что завтра мы с тобой расстанемся надолго, очень надолго.  И я в свои 17 лет ничего не могу сделать, только плачу бессильно. Мне говорят: «Не стоит этот дурачок того, чтобы ты так убивалась, забудь о нем!» -- а я плачу сильнее. А ты не понимаешь еще, что случилось, и смотришь на меня, как на предателя.
         Тебе три года. А предательство, в самой жестокой его форме, ты познал. Может быть, еще в день своего рождения, может быть, еще раньше. И я сейчас пишу и думаю: почему? Почему я плачу и переживаю за тебя, я, «мама Женя», одна из многих «мам», а та, настоящая, что родила тебя, даже не помнит о твоем существовании. Ни о твоем, ни о Валеркином. Я не знакома еще с твоим братом, но, даст Бог, еще познакомлюсь. Мать – самый родной человек – предала. В детском доме №4, где ты провел 3 месяца,  на тебя смотрели без всякого снисхождения, ног с большим предубеждением. Пусть логопед Людмила Ивановна признавала, что «он не полный дурак», -- но твоего непокладистого характера, не по-детски издерганных нервов не хотел терпеть никто, кроме меня и Риты. Да и мы срывались иногда на крик, и я не прощу себе никогда: как ты плакал у меня на груди, маленький, беззащитный, несчастный человечек, а я думала: «что ж это я сделала, как рука моя поднялась на него?» Прости, малыш.
         Тебе три года. Моему двоюродному брату, тоже Денису, тоже три года. Он вундеркинд по сравнению с тобой – в игре, в болтовне, в общении – во всем. Но взгляд его – детский, наивный, и хитрый по-детски. А у тебя глаза не улыбаются, они у тебя взрослые: порой усталые, измученные, а иногда просто затравленные. Не смотри на меня, как на предателя, завтра я поцелую тебя, может быть, в последний раз, и – на долгое время. Но я найду тебя. Ты только жди, верь.


30.12.1989

         Сегодня я провожала тебя. А ты махал на меня рукой, говорил, что не любишь меня и готов был заплакать. А я сама чуть не ревела, и только уговаривала твоих новых «мам», чтобы они были поласковее с тобой. Сунула тебе в карман шоколадку, в руки яблоко, и ушла. А ты смотрел на меня, как на врага, и от этого было плохо на душе, от твоего взгляда и от своего бессилия.  Я уже дала слово себе, что придет время и я усыновлю вас – тебя и твоего брата Валерку… Но я заглянула в твое личное дело и осеклась: самой старшей твоей сестре 17 лет, как и мне, а всего вас четверо. Как оно повернется теперь, я не знаю.
         А женщина, которая тебя родила и называется твоей матерью сейчас в психиатрической больнице и страдает хроническим алкоголизмом. Если Валерка попадет в 16 или 5 интернат, «психушки» не избежать и ему. А что ждет тебя?.. Зависит от тебя, но больше – от людей, которые сейчас окружают тебя. Страшно!
         Сейчас ты уже, наверное, приехал туда. Счастья тебе на новам месте, сынок, счастья в Новом Году, счастья в жизни!



НАЧАЛО
18.09.1991 год



         Пришла я в 7 группу детского дома №4 13 сентября. Из 16 детей-трехлеток только пять мальчиков. Люблю мальчишек! Два Саши: Конев и Калинкин, два Алеши: Ткаченко и Мосалев, и Денис Пономарев. Из пяти один с  карими глазами. Но, говорят, совсем дурачок. Ничего не понимает, чуть что – на пол, орать. Кушает только хорошо. И брат у него такой же был, за что и попал во вспомогательный детский дом №3. Туда и Денису дорога.
         5 октября ты в тихий час упал с кровати и в кровь разбил голову. Я сидела с тобой рядом полдня, впервые говорила с тобой ласково и видела в тебе больного ребенка, а не «душемота». Для тебя ласковые слова были внове: ты из-под ресниц испуганно на меня таращился.
         На следующий день тебя из-за твоей раны не взяли гулять, и я нянчилась с тобой в группе. А ты вдруг «разошелся» -- разбаловался, раскричался, твои не по-детски истрепанные нервы чего-то снова не выдержали. А я, «взрослая и сильная» Мама Дена стала кричать не хуже тебя. Вдруг я одумалась. Взяла тебя на руки, поцеловала. Ты вдруг улыбнулся, впервые за все время, что я тебя знала, неумело так, сам удивившись. «Соберешь кубики, малыш?» «Да». Да, в тот день я еще раз убедилась, что доброта – великая сила. Но ведь это должно быть естественным: поцеловать ребенка, а он улыбнется. Так до чего же измельчали люди, что считают это подвигом!
         Вспоминаю Славку Аршинова, ты его вряд ли помнишь, он пришел в группу незадолго до вашего отъезда в Колосовку. Вечно сопливый, некрасивый. Воспитатели говорили, что у него «сопли вместо мозгов» и встречали словами: «Слава, отвернись или отойди, не порти мне аппетит!» Я была уже научена тобой доброте, он подходил ко мне и говорил: «Мама, я тебя любу. Ты меня любишь?» Я кивала, он целовал меня в щеку, измазав всю слюнями и соплями и убегал, счастливый. Я вытиралась платком, но не гнала его от себя. Это среди взрослой части нашего детдомовского сообщества расценивалось как самосожжение, не меньше. Меня понимали, но повторить мой «подвиг» не хотел никто.
         Я приходила на работу, и ты с криком: «Мама пришла!» -- бежал мне навстречу. Старался: одевался сам, зарядку делал, не капризничал. Воспитатели спрашивали: «Что ты такое шепчешь ему на ухо, что он как шелковый?» Я шептала: «Денис, ты ведь хороший мальчик, правда?» Это не считалось правильным методом: «Каждого уговаривать времени не хватит». Конечно, быстрее и легче было прикрикнуть, шлепнуть… Но на других это действовало, а на тебя – нет. Ты бросался на пол, и какой бы страх и ужас не отражались в твоих глазах, ты кричал, протестуя. (Почему в детских учреждениях закрытого типа не признают гордость и упрямство ребенка за качества, отличающие его личность и ум, списывая эти качества наоборот, на испорченную наследственность и умственную неполноценность?)  С тобой и не церемонились особо, могли и в шкафу закрыть, и к стулу привязать, и , как главного «душемота» мечтали поскорее отправить в Колосовку, где открывался новый детский дом.
         «Смотрите, ведь Денис стихи рассказывает!» -- «Зато как палец сосет! Дурачок».  «Смотрите, он на все вопросы отвечает!» -- «Зато не может карандаш в руках держать! Дурачок».  «Он же послушный в группе!» -- «Зато на улице орет громче всех. Дурачок». «Не спит ночью – дурачок». «Ест за троих – ду-ра-чок!» …
         Этот страшный приговор висел над твоей головой     постоянно, готовый обрушиться на нее.

         А потом я взяла тебя домой.

         Я шла на работу, убеждая себя, что возьму домой на выходные «Чудо-Колесо» Сашку Конева. Сашка – обаятельная непосредственность, он не удивится ничему, и переживать потом будет не сильно. А ты, мой маленький дичок, можешь испугаться чего-то, и вообще, твоя реакция непредсказуема…
         Все кинулись ко мне с привычным шумом: «Мама Деня пришла!» Хмурый Сашка в одном сандалике стоял посреди группы – второй зафутболил куда-то вчера вечером, когда раздевался. Ты пытался застегнуть пуговицу на рубашке.  Я присела перед тобой, застегнула все пуговки, а ты… Ты вдруг протянул руку, погладил меня по щеке и сказал тихо и с чувством: «Мама…»
         Я прижала тебя к себе. Заявление на имя директора было немедленно переписано: вместо «разрешите взять на выходные воспитанника д/д №4, гр.7 и пр. Конева А. А.» последовала просьба отпустить на эти дни воспитанника  Пономарева Д. В. (Сашка не пострадал, его взяла на выходные Рита).
         И мы поехали с тобой домой.
         Там ты удивил всех, даже меня. Моя мама не могла понять, как такого ребенка могли считать дурачком. А воспитатели детского дома не поверили мне, что дома ты не кричал, не баловался, не накладывал в штаны каждые пять минут и вообще вел себя, как цивилизованный ребенок. Даже пел мне песенку ночью. Ту, которую вы разучивали на музыкальных занятиях, и которую ты отказывался петь в группе и на утренниках.
         А я вспоминаю, как кончился этот «праздник» -- утром в понедельник ты вел себя так мужественно, ни разу не заплакал, несмотря на холод, снег, ветер, кучу толкающихся людей в автобусе.
         Заплакал ты, когда мы только вошли в детский дом. Заплакал тихонько, безнадежно, но надолго. В группе сел в угол и смотрел оттуда на всех грустным, далеким взглядом, а слезы все катились по щекам…
         Зато когда Ритка принесла сияющего, как солнце, Саньку, поведение твое резко переменилось.  Вы с Колесом ходили по группе героями и наперебой рассказывали друг другу о своих приключениях. Тогда я ушла домой, спокойная за тебя.

         Но на следующий день и с тех пор регулярно я слышала упреки со стороны всех – ночной няни, воспитателей. Они говорили, что ты изменился в худшую сторону: стал плохо спать ночью, марал штаны с безразличием, не реагировал ни на какие приказания – равнодушно сосал палец в ответ. Только кидался ко мне и прятал лицо в фартук, когда тебя ругали или наказывали. Ты искал моей защиты, ведь я была твоей мамой… А я, на правах нянечки, не имела права «подрывать авторитет» воспитателей и должна была строгим голосом повторять сказанное ими. Но я-то знала, как ты реагируешь на холодный тон! И все знали, но почему-то все равно каждый старался сломать, унизить. И потому снова прибегали к нелепым и жестоким мерам: запереть в шкафу, привязать к стулу (связав руки за спиной, чтобы не сосал палец), оставить без обеда…
         И каждый день с тех пор, едва я , уже одетая, собиралась уходить, ты вдруг выходил из спальни вставал, такой маленький и такой серьезный, на пороге, и спрашивал: «Ты домой, мама?» Я отвечала: «Да», -- тогда ты говорил, не спрашивая и не утверждая: «А я пойду…» Я садилась перед тобой на корточки, целовала в щеку и говорила: «А ты в другой раз!»
         Ты верил мне. И ждал.  А «воспитатели» нашли для себя выгоду и в этом. При сборе на прогулку Г. И. говорила: «Если Денис сейчас оденется быстрее всех, Женя возьмет его домой». Ты кидался одеваться, а Ритка выталкивала меня, потрясенную, за дверь: «Уходи скорей, она каждый день так говорит. Он потом орет, как ненормальный».

         Когда тебя увезли в Колосовку, я долго переживала и плакала, а потом подумала, что, может быть, это и к лучшему? Может быть, там будут добрее и человечнее люди, и ты избежишь клейма «олигофрения» в личном деле, избежишь «психушки», вспомогательного интерната, унижения…
         Я выполнила обещание, которое дала тебе 29 декабря 1989 года: я нашла твоего брата Валерку. Увидела его, и сердце оборвалось, так он похож  на тебя. И он – тоже абсолютно нормальный, умный мальчишка – во вспомогательном детском доме для умственно отсталых детей. И снова: я ничего не могу изменить. Научить его читать до школы, развить его фантазию, мышление для того, чтобы сняли диагноз?.. Возможно ли это, я не знаю, но, наверное, стоит попробовать.
         И я обязательно вырвусь на днях к тебе. Я скучаю по тебе, я люблю тебя, я плачу по ночам иногда: прости меня, сынок, мой светик ясный, прости за то, в чем я не виновата!..



Октябрь  1991года



         Я съездила к тебе в Колосовку! 6 часов тряски в автобусе, потом несколько километров пешком… У вас был тихий час. Вхожу в палату, ты поднимаешь над подушкой голову, нижняя губа оттопыривается, брови хмурятся… Я уже готова услышать твое «Нэ-эт!» Но ты опускаешь вдруг глаза и сосредоточенно начинаешь рассматривать свою ногу. Воспитательница, гладя тебя по голове, рассказывает, как часто ты просишься домой, какой бываешь иногда непослушный, как любит тебя ночная нянечка… Я говорю: «Как хорошо, а то у нас его не любили». Она отвечает, что и здесь тебя не все любят, потому что «норовист слишком, в углу стоит часто, в садике на него жалуются». Ты поднимаешь на нее взгляд и говоришь: «Так я больше в садик не пойду!» «Как это не пойдешь?» «Я поеду домой, к маме!» Мы с воспитательницей переглядываемся, а ты киваешь на меня: «Вот моя мама!»
         И весь день ты ведешь себя так, что я не могу понять, узнал ли ты меня или просто сделал вывод, что раз приехали к тебе, значит – мама. Весь день ты не отпускал меня от себя, если кто-то другой  называл меня мамой, ты кричал: «Это моя мама!»  И только вечером, когда я расспрашивала тебя про Сашку-Колесо и спросила: «Ты же помнишь, как вы были в одной группе, там, давно, в городе?» При слове «город» ты быстро взглянул на меня и спросил: «Почему ты так долго не приезжала?» И тут же: «Когда ты возьмешь меня домой?»…




01.07.1992год

         Сынок, вот мне и нельзя теперь так тебя называть… У тебя есть теперь мама и папа, и брат или сестричка – и ты всеми силами души стараешься забыть, что был ты «детдомовский» Теперь, нахмурив брови, ты сердито можешь доказать кому угодно, что ты – домашний, мамин и папин. И никто не вправе оспаривать у тебя это счастье, даже я. Я люблю тебя, как родного, я искренне хотела быть с тобой – и не смогла. А они смогли. Честь и хвала им за это.
         Я купила два игрушечных мотоцикла, тебе и Валерке. Даст Бог, ты получишь его в подарок от меня, теперь уже не от «Мамы-Дены», а от тети, просто – от Жени.
         Но Валерка… Вот что лежит на душе грузом. Слава Богу, счастлив ты; а твой родной брат пойдет осенью во вспомогательную школу.  Как могло случиться, что из троих несовершеннолетних Пономаревых отдали на усыновление одного тебя… И это счастье для тебя, и горе для Валерки, и есть ли право вмешиваться, ведь кто знает, сколько бед это может причинить тебе и твоей нынешней семье… Ден мой, Денек, Дениска, Медвежонок…
         Я подумала: ведь ты, наверное, рассердишься на меня, прочитав все это. И спросишь сурово: «Зачем?» А и правда: зачем? Ладно, раньше: я верила, ты верил, что я заберу тебя, и тогда ты, спустя много лет, многое поймешь. Начала ведь писать, когда чувствовала себя виноватой, и молила тебя потихоньку: «Прости, сынок,  прости за то, в чем я не виновата…»
         А теперь, когда все хорошо, имею ли я право вмешиваться со своей не нужной тебе правдой: ведь у тебя все хорошо!
         Я не знаю, время рассудит, может быть, я никогда не отдам тебе этот блокнот. Но ты только будь счастлив, и не поминай лихом, сынок… Ах, прости.
         Люблю тебя все равно. Навсегда. Иначе – не могу.






Октябрь 1992 года

         Законом запрещено разглашать тайну усыновления. И это справедливо... Вот только кто посмеет применить этот закон против твоего брата?.. Ден, он так похож на тебя. И он остался совсем один. Когда ты вырастешь, ты, может быть, будешь интересоваться своим прошлым и узнаешь о его существовании… Он старший, но ты, возможно, окажешься сильнее.
         23 октября ему исполнилось 8 лет и он пошел в первый класс вспомогательной школы-интерната №5. Он любит рисовать, он задает миллионы вопросов, он на лету все схватывает и соображает, вот только жизненно простые вещи для него – целый незнакомый мир. Сейчас, когда ты уже год прожил в семье, ты уже должен постичь все эти «премудрости». Но Валерке еще учиться и учиться… Он любит побузить и повредничать, выдает целые философские трактаты в свое оправдание, но уж если хочет быть ласковым и любящим, то до конца.
         Я помню, как светились твои глаза, когда мы были с тобой дома, и потом, когда я приезжала к тебе в Колосовку, вот такой же ласковый свет я увидела в глазах Валерки, когда он рассказывал про девочку Катю, на которой он «хочет жениться».  Я спросила его: «А ты ее спрашивал, она пойдет за тебя замуж?» -- он ответил серьезно: «Пока не спрашивал. Мне тесно».
         Правда ведь, он здорово выразился. Когда взрослый (или ребенок, вслед за взрослым повторяющий  и запоминающий слова) говорит: «Я стесняюсь», -- вряд ли он задумывается над словами. А Валерка, вынужденный сам постигать жизненные премудрости, почувствовал – и дал определение своему чувству: «Мне тесно»…



21 октября 1993


         Послезавтра Валерке исполняется 9 лет. Встретит он свой день рождения в психиатрической лечебнице…
         Сынок, может быть, прочитав эти строчки, ты по-новому, с новой силой чувств вдруг поймешь, какой ты счастливый. Это жестоко, но  я знаю, что если бы не счастливая твоя судьба, ты скоро встретился бы с Валеркой – во вспомогательной школе или «психушке»… Так думали люди, которые в ответе за твою жизнь и судьбу. Слава Богу, что детский дом в Колосовке открылся раньше, чем тебе исполнилось четыре года. Хотя, по правде говоря, каждый из вас имел свою судьбу. Зулю Турганову забрала домой ее родная мама. Аську тоже нашла мама, но не забрала, обманула снова, но потом ее усыновили и увезли в солнечный Узбекистан, нашу умницу с большими глазами. Мама шестерых братьев Мосалевых восстановилась в правах и забрала сыновей домой. А мама Кирилла Карманова наоборот, «благополучно» забыла о сыне.  Надеюсь, что мама Тани Ермола, которая написала в отказной записке: «Отказываюсь от ребенка, потому что он – урод» слышала передачу по радио, в которой рассказывали, что Таня стала чемпионкой на международном турнире по теннису, и упала со стула! А родители Коли сами лишили себя счастья иметь такого сына, и это счастье в полной мере познала, благодаря Богу, его приемная мать Ольга Дмитриевна Герасимова. Лиду и Розу разлучили: Лиду забрали в семейный детский дом (как и Алму), а Роза была тоже отправлена в интернат №5. Сашу и Олега Конеевых разлучили, потому что Олег страдает эпилепсией и администрация детского дома в Колосовке не решилась быть в ответе за его жизнь и здоровье до конца…
         Дениска!.. Ты, наверное, уже пошел в школу. Удачи, сынок, кареглазый мой малыш…


2005-10-20


         Заметила, что почти все мои записи-письма к тебе датированы октябрем… Это интересное совпадение.
         Ну что ж, теперь тебе должно быть 18 лет. Моему двоюродному брату «тоже Денису» -- 18. Он выше меня на голову, и я думаю иногда: если бы я усыновила тебя тогда, то сейчас бы ходила рядом со взрослым, высоким и красивым сыном… Как сложилась твоя жизнь?.. Я не знаю, и, наверное, никогда уже не узнаю.


















 
Tags: Я мои друзья и наши дети, дети без родителей, детский дом двадцать лет назад и сегодня, детство и юность, дневничок, сдуем пыль, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments